Светлячки на балконе

Средняя: 4 (5 оценок)
Автор произведения: dileeam
Автор публикации: Cyber
Фэндомы: Исполнители, EXO, Kai
Пометки: Романтика
Описание:

её губы — тёплые и податливые, а на её балконе живут светлячки.

-A A +A

В дом на побережье холодного моря Чонин переехал в середине июля, когда полоска песка прямо за окном была ещё ярко-жёлтого цвета, а волны пенились белым и утекали синим, оставляя за собой вылизанный след. Спина уже почти не болела, только ноги всё ещё иногда запинались друг за друга. Родители старались улыбаться и делать вид, что им тут безумно нравится, но Чонин всё равно читал в их глазах беспокойство и затаённую тревогу перед новой жизнью. Им пришлось всё бросить из-за него, оставить работу, друзей, квартиру почти в самом центре — любовно обставленное семейное гнёздышко, от которого была без ума мама, — и перебраться в глушь на побережье, потому что, по уверениям его лечащего врача, «морской воздух невероятно полезен тем, кто восстанавливается после таких серьёзных травм». И никто не хотел понимать, что без танцев ему вообще любой воздух не нужен, ведь танцы были его воздухом. Да, наверное, это была всё же депрессия, из которой мучительно не хотелось выползать.

Весь август Чонин провалялся в своей комнате, на едва продуваемом полу, слушая разговоры моря с самим собой. Тело просило движения, изнывало без танцев, а Чонин только закрывал глаза и сжимал кулаки, чувствуя себя самым беспомощным и бессильным в этом мире. Спал он иногда тоже на полу, ведь от одного только ощущения под лопатками послушных ортопедических пружин начинало тошнить — он вылежал в больнице, надо же!, почти полгода на таком же точно матрасе. Иногда он читал книги, Брэдбери или Мураками — почему-то в небольшой коробке с книгами оказались только они, — ещё реже слушал в стареньких наушниках музыку, когда надоедало слушать перешёптывания морских волн. Родители пытались вытянуть его из комнаты, но Чонин молча мотал головой. Ощущение полной моральной и физической смерти перебивали редкие желания чего-нибудь съесть.

К концу сентября тотальная апатия к миру начала сходить на «нет», Чонин начал думать, что жизнь, наверное, всё ещё не кончена, и ему даже захотелось прогуляться по небольшому посёлку, в котором они теперь жили. Для начала он, правда, ограничился всего лишь собственным балконом, на котором не бывал с самого момента переезда. Тогда он впервые увидел новых соседей. Дом напротив был построен практически вплотную к его дому, словно как издевательство над архитектурой в целом и над частной жизнью в частном, и являл собой почти что полную его копию. На соседнем балконе парень увидел несколько коробок и старенький велосипед. Густого зелёного цвета штора скрывала от его взгляда происходящее в комнате, но Чонин отчётливо слышал несколько тихих голосов, а через несколько минут, когда он уже собрался уходить, штора эта дёрнулась в сторону и из-за неё появилась девушка, на вид — его ровесница. Кажется, она даже не заметила застывшего парня, взяла только одну коробку, тяжёлую на вид, и вновь скрылась за зеленью шторы. Чонин обратил своё внимание, что его соседка как-то странно щурилась, будто ей в глаза светило яркое солнце, но солнце давно уже скрывалось за облаками. Сразу за ней на балконе появился представительный мужчина — наверное, её отец, — и он, не сразу, но всё же заметил Чонина и коротко с ним поздоровался.

На второй неделе октября они познакомились. Чонин гулял, если, конечно, бездвижное нахождение в одной позе можно назвать прогулкой, на побережье, задумчиво вглядываясь в сереющую даль. В последние дни его позвоночник зудяще ныл, что в принципе и по большому счёту нельзя было назвать болью, но ощущения то были крайне неприятные и некомфортные. Картинки почти годовалой давности вновь обуревали его сознание, и парень вновь бессильно сжимал кулаки и челюсть, стараясь не заорать на безмятежное море. Минутная, по сути, катастрофа изменила всю его жизнь — он не любил вспоминать об этом, но кошмары всё равно продолжали сниться ему с завидным постоянством. И ни один психолог столицы не помог ему с этим справиться. Но он решил быть сильным хотя бы в той жизни, что ему осталась. Он думал о том, что с наступлением февраля переедет в ближайший городок и попробует поступить куда-нибудь, начиная всё заново. Старые друзья давно уже не звонили и не писали — только бывший художественный руководитель присылал иногда э-мейлы, — а новых заводить не хотелось. Он думал, что днём будет учиться, вечером подрабатывать в какой-нибудь кафешке, будет вести тихую, уединённую жизнь, не вспоминая о танцах. Он думал о многом и ни о чём, когда за спиной раздалось тихое «Привет». Она смущённо заправляла волосы за ухо, едва улыбалась и смотрела как-то странно: пристально, но как будто мимо всего. Её красная футболка была единственным ярким пятном в окрестностях: белые или кремовые дома, посеревший песок, дождевое небо. Чонин без особо энтузиазма по началу рассказывал, отвечая на её немногочисленные вопросы, что переехал в июле, живёт с родителями, был не в настроении последние месяцы, поэтому его не было видно совсем. Он и сам, наверное, не заметил, когда разговор стал ему приятен — они проболтали около трёх часов в тот день. Девушка не была навязчивой или надоедливой и так отличалась от всех тех, кого Чонин знал. Её звали Хёмин. Она была всего на пару дней младше, а ещё на половину слепа. Чонин с невесёлой иронией отметил про себя, что «встретились два одиночества»: два инвалида, не способных к нормальной жизни.

— Неужели совсем ничего не видишь? — спрашивал всё время Чонин, набрасывая ей на плечи свою куртку, когда они часами бродили по побережью.

— Почти. Я почти не различаю цвета, и картинка как в тумане. Всё размыто, как будто глаза полные воды. Очки помогают немного, но от них обычно болит голова, — отвечала девушка, с улыбкой заправляя волосы за ухо — это была её любимая привычка.

— И как с этим бороться?

— Нужна операция, но пока у нас нет денег. Родители и так работают, как проклятые. А я их не тороплю, говорю постоянно, что у меня вся жизнь впереди, не напрягайтесь сильно.

— И пока ты ничего не видишь?

— Почти.

— А меня?

— А тебя вижу.

И почему-то такой ответ очень нравился Чонину.

В последние дни ноября Чонин неожиданно понял, что Хёмин сумела заполнить собой ту пустоту, что образовалась в его душе, когда у него забрали танцы. То есть она стала чем-то вроде смысла существования в определённой степени — до этого Чонин никогда и ни к кому так не привязывался. С ней было тепло, и ощущение жизни никак не хотело его покидать. Он никогда не спрашивал, но ему почему-то казалось, что и она чувствует что-то такое же. Их прогулки вдоль потемневшего моря не могли ему надоесть, а общество девушки не хотелось разбавить ещё кем-то. Они разговаривали, делились друг с другом самым сокровенным, шутили и смеялись, иногда вели себя как истинные дети. Чонин снова вернулся к книгам: теперь он читал их вслух и на своём балконе, а Хёмин слушала его на своём — близкое расположение домов больше не раздражало. Он снова начал слушать музыку, ведь это было единственным, что они могли делать «наравне»: они могли просто часами сидеть на скамейке в её дворе и слушать музыку, всю подряд, не запоминая названий и исполнителей. Изредка они смотрели чёрно-белые фильмы: на этом настоял сам Чонин, утверждая, что не хочет чувствовать и малейшего превосходства, ведь он-то цвета различать может. Она шутя и совсем не больно била его по плечу своим маленьким кулачком, но в улыбке была расплавлена благодарность. Ещё он купил себе велосипед, и они катались вдвоём теми вечерами, когда море было неспокойным и дул сильный ветер. И всё было правильно, всё было так, как нужно. Всё было тихо и мирно, без происшествий, к которым ни один из них готов не был.

В середине декабря выдались ясные дни. Светило солнце, и побережье не казалось по-декабрьски унылым и безжизненным. Иногда лениво падал снег, тут же тая на холодном солнце. Волны тихо шелестели галькой, покорно зализывая песочные раны. К Чонину в эти дни вернулась тоска по танцам. То, что он старательно старался забыть, вернулось с тупой болью в пояснице. Он даже не мог точно сказать: настоящей ли эта была боль или иллюзорной, придуманной его расшатанным сознанием. В диалогах с Хёмин он играл роль молчаливого слушателя, и даже растерянная улыбка девушки и её утешительные прикосновения не могли его вытянуть из этой недолговечной, он был в этом уверен, депрессивной ямы.

— Хотелось бы мне хоть раз увидеть, как ты танцуешь, — это вырвалось у Хёмин случайно, когда она была слишком задумчива, чтобы контролировать свой язык. Чонин лишь передёрнул плечами, но ничего не ответил, даже когда девушка тихо извинилась. — Хотя, знаешь, — всё так же тихо продолжила она, — я думаю, ты иногда мог бы танцевать, просто для себя. Просто двигаться, без сложных и экстремальных па. Я чувствую: этого просит не только твоё тело, но и душа. Пусть ты не можешь заниматься танцами профессионально, любительский уровень для тебя всё ещё доступен, — девушка смотрела себе под ноги и ждала, когда парень её прервёт и попросит замолчать. Но он по-прежнему молчал сам, и Хёмин чувствовала, как он только сильнее сжимает её пальцы в своих. — Наверное, сейчас я скажу очень эгоистичные слова, но мне кажется, что тебе в какой-то степени повезло: другие, попав в такую аварию, обычно остаются совсем без движения. У них отказывают ноги, или вообще всё тело. А ты ходишь, двигаешься, катаешься на велосипеде. Ты можешь чувствовать всего себя. До того, как болезнь проявилась в полную силу, я любила рисовать, а когда я перестала различать цвета, я перестала брать кисти и карандаши в руки, ведь художник, не видящий цветов, точно музыкант, не слышащий нот. Можно, конечно, пробовать рисовать «на ощупь», но это не то. Не для души, а для галочки, словно тебя кто-то заставляет делать то, чего ты не умеешь. А ты можешь продолжать танцевать, пусть не в полную силу, но без угнетающего чувства бессилия в этом.

— Станцуй со мной. Для души, не для галочки, — тихо отозвался Чонин, глядя на краснеющий горизонт: садилось солнце.

— Я не умею, — смущённо ответила девушка.

— И не нужно.

Чонин стащил с ног свои кеды, чувствуя, как пальцы утопают в холодном и влажном песке: это была его странная привычка — танцевать на репетициях босиком. Закрыв глаза, он сделал несколько неуверенных шагов — он боялся. Боялся, что не сможет. Чонин давно хотел просто попробовать, но каждый раз его останавливала дурацкая дрожь во всём теле: вдруг после первого же движения он упадёт и никогда больше не встанет? вдруг тело не захочет повторять то, что у него отняли? вдруг он просто не сможет станцевать? С каждым малейшим движением чувства обострялись: он слышал осторожное дыхание Хёмин за спиной, ступнями он, казалось, чувствовал каждую песчинку, в голове что-то тихо щёлкало и тихо крутились тысячи шестерёнок. Ему казалось, что кроме тихого затаённого дыхания, он начинает слышать монотонный говор людей в зале, едва заметное за общим гулом потрескивание софитов над головой, тяжёлый звук поднимаемого занавеса... Мышцы, казалось, натренировано гудели, желая показать всё то, что учили несколько бесконечных месяцев. В голове играла музыка из их последнего спектакля, точнее, последнего, в котором он принял участие. Прыжок, поворот, прыжок... Восхищённые перешёптывания из первых рядов — он всегда слышал их, когда отдавался танцу полностью, его это... радовало. То есть, конечно, это не было чувство самодовольства, но то, что людям нравится его самоотдача, не могло не приносить какого-то тихого восторга глубоко-глубоко внутри. А вот на этом моменте у всех захватывало дыхание: он подхватывал свою партнёршу и кружил высоко над головой. Безотказный приём, который всегда положительно действовал на публику — этот элемент был почти в каждом спектакле. Чонин открыл глаза, чтобы увидеть сосредоточенное, донельзя загримированное лицо партнёрши, с которой они иногда ссорились, но вместо этого увидел испуганный и восхищённый взгляд полуслепых глаз в десятке сантиметров от своего лица.

Он никогда не знал, как ответить на вопрос, почему он любит танцы. Был он, Ким Чонин, и были танцы, без которых не было его жизни. Всё было просто в его сознании, а объяснять что-либо он никогда не умел. Просто танцы — это танцы. Динамика, движение, пластика, энергия, адреналин, дыхание, он сам.

Чонин пропустил несколько сложных элементов, из-за боязни вновь почувствовать боль в позвоночнике, но в общем и целом он понял, что всё ещё способен на кое-что. Конечно без разогрева, после длительного перерыва каждое движение (парень это чувствовал) было несколько зажатым, неуверенным, угловатым, но это было не важно.

— Это изумительно, — прошептала девушка, неуверенно обхватывая Чонина за шею, ведь он всё ещё не опускал её на землю.

— Ты видела? — с надеждой спросил он, крепче сжимая её талию и пытаясь восстановить своё дыхание. Её лицо было действительно близко, и парень видел своё отражение в её глазах. Почему-то ему это нравилось, до странного горячего томления внутри нравилось.

— Тебя я всегда вижу, — улыбнулась она, и Чонин услышал в этих словах что-то ещё, символично скрытое между слогами, что заставило его сердце забиться чуть чаще. И почему он никогда раньше не замечал, как красиво она улыбается?

— Спасибо, — тихо ответил он, опуская Хёмин на песок и крепко сжимая её в своих объятиях. Он был благодарен ей за то, что она, несмело и даже пугливо, но заставила его попробовать. Она верила в него и заставила его поверить в самого себя. — Спасибо.

Он был ей до странных огоньков на душе благодарен.

Рождество их родители решили провести вместе — они давно уже были не просто соседями, а добрыми друзьями, объединённые близким положением домов и проблемами своих детей. Пока их матери накрывали на стол, а отцы обсуждали что-то из новостей, Чонин потянул Хёмин в свою комнату, чтобы вручить рождественский подарок. Девушка несмело поправляла подол у платья, которое, по мнению Чонина, ей очень шло, пока они поднимались по лестнице — в обыденной жизни она совсем не носила юбок или платьев, но в Рождество мама заставила её надеть одно из тех, что пылилось в шкафу. Хёмин чувствовала себя неуютно с обнажёнными руками и с этим пышным подолом, но лишь до тех пор, пока Чонин не сказал, что она сегодня чудно выглядит. Теперь её мысли занимал таинственный подарок.

— Тебе точно понравится, я тебе обещаю. Я перерыл кучу всего, но это просто сокровище, это просто... В общем, сама поймёшь! — возбуждённо тараторил парень, мягко подталкивая девушку в спину.

— Боюсь представить, что же такое ты приготовил, — смеялась в ответ Хёмин, неуверенно ступая в полной теней комнате.

— Вчера мы ездили в город, и пока родители закупались в продуктовом, я от нечего делать забрёл в небольшой магазинчик со всяким на первый взгляд старьём: древние книги, картины, музыкальные пластинки и ещё куча всего. Это даже не антикварная лавка, так — подвальчик или чердак какой-нибудь бабушки. У меня было минут тридцать, и я просто бродил от полки к полке, задержался только о пластинок. И тут я нашёл это, — Чонин показал квадрат музыкальной пластинки, с потрёпанными краями бумажного конверта. — Попросил у паренька, что там за консультанта, послушать. И чёрт, клянусь, это — лучшее, что я когда-либо слышал! Там же переписал всё на флешку, чтобы тебе удобнее было слушать. Дома уже, записывая всё на плеер, решил посмотреть в интернете, что это за пластинка. Не поверишь, но она ещё из тридцатых прошлого века! Лимитированное издание, коллекционеры за неё баснословные суммы предлагают, ума не приложу, как она в той лавочке оказалась. В общем, держи, пластинка и флешка теперь твои, — Чонин протянул конверт и небольшую коробочку девушке.

— А мы можем сейчас послушать? — привычно щурясь и заворожённо осматривая «сокровище», спросила Хёмин.

— Конечно, — улыбнулся парень, показывая плеер в своих руках. Схватив с кресла тёплый плед, он предложил выйти на балкон, «для атмосферы».

Воздух, словно согретый праздничным настроением, был довольно тёплым для конца декабря, но Чонин всё равно накинул им на плечи сложенный вдвое плед. «Прочувствуй эту музыку, просто рассредоточь все мысли, сконцентрируйся на чувствах», — посоветовал он, включая нужный трек. Девушка закрыла глаза, едва покачивая головой в такт мелодии. Голос вокалиста, глубокий и бархатный, пробирал до мурашек, несмотря на потрескивания и довольно приметные шумы старой записи. Чонин смотрел на светлое лицо Хёмин, на её розовые губы, растянутые в нежной улыбке, на её длинные ресницы, оставляющие на щеках подрагивающие тени, и наполнялся странным теплом. Он наклонился ниже, облокачиваясь на холодные перила, и улыбнулся одним уголком губ: теперь, если бы он захотел, ему было бы достаточно лишь чуть-чуть податься в сторону девушки, чтобы прикоснуться губами к покрасневшему кончику её носа, например. И чем дольше он на неё смотрел, тем явственнее проявлялось такое желание.

— Ты был прав, это просто волшебно, — прошептала Хёмин после того, как дослушала последнюю песню. Открыв глаза, она удивлённо вздрогнула, не ожидав увидеть лицо Чонина так близко к своему. — С-спасибо огромное, — запнувшись от волнения и поправив плед на своих плечах, девушка смущённо закусила губу. Она почти не видела, но прекрасно чувствовала пристальный взгляд парня: он иногда смотрел на неё так, что у неё внутри всё замирало.

— Гирлянда очень мило смотрится, прямо как светлячки, — внезапно переводя тему, заметил Чонин. Хёмин не сразу поняла, о чём он говорит, а потом перевела взгляд на свой балкон, дверь на который была украшена мигающими огоньками гирлянды.

— Светлячки? — удивлённо улыбнулась она.

— Ага, светлячки на балконе, — в ответ улыбнулся Чонин, забирая себе последние сантиметры между ними. Он почему-то заранее знал, что губы её тёплые и податливые.

Комментарии