Ты мой Стокгольмский синдром

Средняя: 5 (14 оценок)
Сказали спасибо: 1
Автор произведения: an angel will die.
Автор публикации: Cyber
Фэндомы: Исполнители, EXO, Kai
Пометки: Переживания
Персонажи: Kim Jong In|Nam Na Ra
Описание:

Но что-то неладно, не так, не то,
и рушится что-то в груди.
Мне хочется в клетку,
зашторить окно
и есть с самой теплой руки.
Попытка провальна. С другого листа.
Есть жертва, преступник, дом.
Кусай мои губы, считая до ста.
Я твой Стокгольмский синдром.
© Джио Россо.

-A A +A

♪ system of a down (serj tankian) – empty walls

Нам Нара всего двадцать три, и у нее есть все, что люди считают признаком успешности: собственная квартира в самом сердце Сеула, родители, которые души в ней не чают, два высших образования, наилучший старший брат на свете и любящий парень. У нее было это все. И она искренне верила тогда, что все это – то, о чем мечтает каждая девушка на свете. Но в жизни очень часто случается такое, когда все, что любил раньше, обесценивается – например, когда оказываешься вдруг без чьей-либо помощи извне, все вышеперечисленное не спасает и не имеет никакого значения.

Нам Нара понимает это, когда знакомится с Каем. Ну, как знакомится… Ей приходится слушать, отвечать, подчиняться.

Нам Нара всего двадцать три, и она никогда не думала, что ее желание умереть выйдет за пределы чертовой Вселенной, что вдруг захочется закричать что-то в духе «эй, ты, наверху, какого хрена?» Но она цепляется за жизнь: не ради себя, ради семьи. Она не эгоистка и отдает себе отчет в том, что станет с ее родными, если она покончит с собой. Кай предлагает, искушает, ухмыляется, а Нара молчит и искусывает до крови губы.

Когда это начинается? Нара уже не помнит. Все это поначалу кажется просто страшным сном, ибо ему не место в ее жизни. Чем она так прогневала небеса? Разве она сделала что-то очень страшное? Нарушила все десять заповедей? «Почему именно я?» – она шепчет это в пустоту комнаты: стенам, полу, потолку. И не получает ответа. Стены словно насмехаются, эхом отражая каждое ее слово и каждый вздох.

Это сентябрь. Нара вспоминает. Это сентябрь.

Она возвращается с работы, радостная и довольная – закрыла очередной проект. Дома ее ждет жених, Чон Хёк, и кот. Но она так туда и не попадает этой ночью. Время переваливает за полночь, звонит Чон Хёк и предлагает приехать, а Нара отказывается. «Я сама дойду, улицы же освещены!» Но освещенность улиц – это не гарант безопасности. И она понимает это лишь тогда, когда чья-то холодная рука затаскивает ее в какую-то подворотню и бьет чем-то тяжелым по голове. Боль раздирает, и Нара теряет сознание, обмякая в руках своего палача. Аккурат у фонаря.

Она просыпается в незнакомой комнате и пару раз моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Рассеянно ловит глазами чей-то темный силуэт у окна – человек курит и смотрит куда-то вдаль. Тусклый свет ночника, что стоит в комнате, слегка освещает его: у него красивые черты лица, а губы трепетно обхватывают сигарету.

Нара минуту смотрит на него и отчаянно пытается понять, кто он такой, потому что мелькает что-то знакомое в его осанке, фигуре – в нем самом. Слова уже почти срываются с языка, когда парень резко поворачивается, ухмыляясь так, будто поймал ее с поличным.

– Здравствуй, Нам Нара, – говорит он и тушит недокуренную сигарету об ладонь, даже не морщась.

– Вы кто? – странно, но, пока он кажется знакомым, ей не страшно.

– Ну-ну, не надо формальностей. Я знаю тебя, ты знаешь меня. Но, возможно, не помнишь, да и это тебе ни к чему.

Нара щурится и оглядывается, понимая, что рукой привязана к изголовью кровати. Что за черт? Между тем до рези в глазах знакомый парень подходит ближе и садится на корточки, оказываясь на одном уровне с девушкой и улыбаясь. Не по-доброму, а так, словно пытается ужалить, отравить, выплеснуть яд ей в лицо, чтобы он разъел чувствительную кожу.

– Вы кто? – менее уверенно, но голос еще не дрожит.

– Я Кай. А ты Нам Нара. Девочка, которая расплатится за чужие грехи.

– Что?

– Как ты думаешь, зачем мы здесь?

– Я об этом вообще не думаю.

– Даже так? Забавно.

Кай мгновение молчит, а потом резко и больно хватает ее за волосы и тянет на себя, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Он не улыбается, а в глазах – пропасть, на ресницах-краях которой сейчас стоит Нара. Девушка стискивает зубы, потому что неприятно и обидно.

– Не смей мне дерзить, поняла?

– А кто вы вообще такой, чтобы отдавать мне приказы? – она выплевывает это ему в лицо – адреналин в крови бурлит так, что руки еле слушаются – хочется выцарапать глаза.

Но ей все еще не страшно. Просто непонятно, что, почему и как.

Кай ничего не говорит, что-то неуловимо меняется в его взгляде, и он отпускает Нара. Но лишь для того, чтобы залепить ей звонкую пощечину. Звук шлепка эхом отражают стены, а потом они подхватывают вскрик, сорвавшийся с губ девушки, и теперь становится страшно.

– Отныне ты делаешь только то, что я тебе приказываю: скажу молчать – затыкаешься, скажу говорить – ты болтаешь без конца, так, чтобы голос сорвался. Ты меня поняла?

Молчание.

– Отвечай! Я отдал приказ.

Даже молчание эхом отражается от злосчастных стен. За чем следует пощечина. Потом еще одна. И еще. И еще. Кай больно бьет по щекам – и с каждым разом все сильнее. Из губы уже течет кровь, лицо горит, а страх жжет глаза слезами.

– Да, – срывается с губ как-то само, оказывается, выдержка у нее не железная.

– Так-то лучше.

Кай вытягивается во весь свой рост, нависает над Нара и смотрит – оценивающе. Она кажется интересной: хотя бы потому, что выдерживает две минуты непрерывных хлестаний по щеке. Кай протягивает руку и пальцем касается струйки крови на губе. Нара не сопротивляется и даже не дергается: то ли уясняет урок, то ли попросту не может прийти в себя и осознать, в какое дерьмо только что вляпалась.

Стирая кровь с лица девушки, Кай вытирает пальцы платком, что вытаскивает из кармана, а потом выходит из комнаты, тихо закрывая ее на замок.

Один поворот ключа в скважине – как отсчет перед взрывом.

Три.

Два.

Один.

Пу-у-у-уф!

И мир разлетается вдребезги, хрустя под ногами осколками и раня нежную кожу. Все только начинается, девочка, которая расплатится за чужие грехи.

~

Всю оставшуюся ночь Нара сидит в той же позе, в которой ее оставляет Кай. Щека все еще горит, девушка чувствует едва уловимый запах крови, но все это прямо сейчас – неважно. Важны причинно-следственные связи. Ей важно знать, почему она здесь, что она сделала. Среди несчастных «почему» в голове летает еще один вопрос: «Где я его видела?» Образ убегает прямо из-под носа, Нара тянет руку, и, кажется, еще чуть-чуть, и вот-вот схватит, но Кай не хочет, чтобы его раскрыли: он уверенно ускользает из рук, растворяясь в ее сознании, якобы говоря: «Ищи сама».

Сначала Нара упорно не хочет принимать тот факт, что он может сделать ей больно – только потому, что на задворках своего подсознания она его знает. Но знакомый – это не гарант безопасности. Девушка вспоминает «Милые кости» и ежится: сосед тоже был знакомым, добрым и милым, вот только кто мог подумать, что он изнасилует и убьет маленькую Сюзи?

Сидя в этой странной комнате, которую освещает ночник, Нара отказывается принимать такую реальность: еще несколько часов назад она была самым счастливым человеком в мире, а сейчас от ее хрупкого счастья остаются лишь воспоминания. Она представляет, как сейчас Чон Хёк обзванивает всех ее друзей, как родители сбиваются с ног и ищут ее, как звонят в полицию, как плачет мама. Нара не сдерживает слез.

Раньше она никогда и подумать не могла, что окажется в такой ситуации. Может быть, в далеком и безвозвратно ушедшем детстве она и задумывалась о таком – все дети задумывались: это их черта – фантазировать. И тогда ей казалось, что она сможет за себя постоять – ударит своего похитителя и как следует изобьет, как это делают всякие плохие парни в боевиках. Но ее жизнь – далеко не кино. Она похищена. Заперта. Без помощи откуда-то извне. И она не сможет ему противостоять: случившееся ночью тому доказательство – не вытерпев боли, Нара отвечает ему. Это точка отсчета – она уже ему проиграла.

Ближе к утру Нара ложится обратно на кровать и рассеянно смотрит в одну точку – небольшую полоску света, льющуюся из окна.

Окно.

Догадка пронзает разум так, что становится даже больно от мысли, что можно сбежать. Но все ли так просто? Аккуратно вставая с кровати, Нара осторожно шагает к окну. Оно немного прикрыто занавеской, и когда девушка тянет руку и немного приоткрывает шторы, то пронзительно визжит, прикрывая рот рукой. Потому что прямо напротив – Кай. Окно зарешечено, а он стоит на улице, курит и ухмыляется. Он говорит что-то, и Нара читает по губам свой приговор: «Я не настолько дурак, ma chère*».

Она отходит от окна и обессилено валится на пол, сбивая коленки в кровь. Наверняка Кай все продумал, прежде чем привести ее сюда. Может быть, он действует не один? Неужели полиция не найдет его? Есть ли у нее шанс отыскать здесь телефон? Вопросы бьют обухом по голове, а сама Нара верит, что выхода нет только из гроба. Только если этот дом – не сам гроб.

Дверь, скрипя, открывается, и Нара слышит за спиной шаги Кая: он ступает бесшумно, словно кошка. Девушка уже ждет, что ее схватят за волосы или ногой ударят по спине, чтобы она согнулась от боли пополам, но ничего из этого не происходит. Она лишь слышит его голос, который снова зол и насмешлив.

– Побег отсюда приравнивается к смерти. Мы в такой глуши, что ехать хотя бы до деревни около шести дней, а дойти пешком – это надо иметь стальную выдержку и волю к жизни. Вторая у тебя есть, а первой и в помине никогда не было.

Нара молчит, а слезы скатываются по щекам.

Три.

Два.

Один.

Пу-у-у-уф!

В очередной раз мир разлетается вдребезги. Ну, или то, что от него остается. Осколков все больше, ноги саднят, но хочется жить – не ради себя, ради семьи. Поступить по-свински с теми, кого любишь, – не по ее части.

– Мы друг друга поняли?

– Да, – тихо и затравленно.

– Вот и хорошо, – Нара чувствует, как теплая рука гладит ее по волосам, а потом Кай снова уходит.

~

Нара не знает, который час или, может быть, уже день: окно зашторено Каем, и единственный источник света – все тот же пресловутый ночник. Желудок ноет, потому что Нара хочет есть. Но сказать об этом Каю – как признать свое поражение. Так же сильно ей хочется в туалет, потому что еще чуть-чуть – и она с позором намочит эти чертовы простыни.

Проходит еще час, в туалет все еще хочется – и теперь даже сильнее, чем прежде. Она вынуждена встать и попросить выпустить ее хотя бы для этого. Вряд ли Кай будет в восторге, если она испачкает его постельное белье. Поэтому Нара поднимается и, морщась от боли внизу живота, подходит к двери. Она стучит в нее раз, второй, третий. Но ответа нет, как и посторонних звуков, которые могли бы доказать, что в этом доме кто-то, кроме нее, есть. На пятый раз наконец слышится голос Кая за дверью:

– Тебе чего? – звучит грубо.

– Мне в туалет надо, – бормочет Нара, краснея.

Гремит ключ в замке, и дверь распахивается. У Кая в руке пистолет, и девушка едва сдерживается, чтобы не отойти инстинктивно назад. Парень, кажется, замечает ее взгляд, ухмыляется, а потом резко тянет на себя за руку, из-за чего Нара бьется носом об его плечо. Кай идет быстро и тащит за собой девушку, совершенно не заботясь о том, что она спотыкается практически обо все стены и острые углы. Он вталкивает ее в туалет, который, к слову, не особо блещет чистотой, и заходит внутрь сам.

– Ну? Чего встала? – недовольно рычит Кай.

– Я не могу, вы же здесь.

Она говорит «вы», и Кай морщится от деланной вежливости, что прямо бьет через край.

– Я не выйду отсюда, мало ли что взбредет в твою больную голову.

Нара очень хочется съязвить в ответ, мол, кто тут еще больной. Но она сжимает губы в полоску и отказывается что-либо делать, пока Кай не наставляет на нее свой пистолет.

– Я сказал, сделай это по-быстрому и без слов.

Нара понимает, что выхода нет. Ее лицо и уши горят от стыда, когда она спускает с себя трусы и наполовину сгибается. Ей противно садиться, такой уж она человек – нахвататься чужих бактерий как-то не хочется. Кай усмехается, наблюдая за этими махинациями, но ничего не говорит: сам такой же. Нара стыдно, очень стыдно, когда она торопливо натягивает трусы и штаны и смывает за собой. А еще ей обидно, потому что писать при ком-то – попросту унизительно. Да кто он вообще такой, и почему она должна его слушаться? Вопрос, на который пока нет ответа. И который даже смысла не имеет: вряд ли Кай собирается ей что-то объяснять.

Вталкивая ее в комнату, парень снова закрывает дверь, а Нара садится на пол и понимает, что чувство голода тоже не проходит. Но на этот раз она будет молчать, пока не доведет себя до ручки. Она не будет унижаться еще и по этому поводу. В конце концов, в далекой юности Нара не раз устраивала голодовки. Не впервой. Она обязательно выдержит и не даст ему лишнего повода посмеяться или поиздеваться. Или ударить. Но повод приходит сам и, на первый взгляд, беспричинно.

После случая с туалетом проходит всего день, а что за него успевает измениться – Нара не знает. То ли Кая кто-то разозлил, то ли ему просто захотелось. Но он врывается в комнату довольно неожиданно, находя Нара на полу. Поскольку в комнате жарко, она сидит лишь в колготках и свитере. Девушка поднимает на него глаза и почти ахает – его лицо попросту искажено от злости. Складывается впечатление, что что-то пошло не так и теперь он в ярости.

Когда Кай подходит ближе, Нара боится поднять голову и произносит про себя все известные ей молитвы. Бог не слышит ее внутренних криков, и Кай хватает ее за волосы, заставляя подняться на ноги. Руки Нара безвольно висят: она не знает, как себя вести, чтобы не делать хуже, чем сейчас есть. Она стоит перед ним, дрожащая, хрупкая и… совершенно ни в чем не виноватая. Просто в Книге Судьбы написано, что за грехи своего брата платить будет она.

Кай поднимает руку и бьет по щеке так, что голова Нара откидывается в сторону. Боль пронзает скулу, но девушка молчит: лишь тяжело дышит. Она помнит, что говорить будет тогда, когда ей скажут. Грубо хватая пальцами Нам за подбородок, ее палач поворачивает лицо Нара к себе, заглядывая в ее глаза. И она снова видит в его глазах пропасть, на краю которой сейчас стоит.

На минуту кажется, что Кай хочет что-то ей сказать, но в итоге снова бьет: теперь уже по другой щеке. Боль пронзает тело, словно молния, а Нара не издает ни звука: глупое желание не сделать все хуже.

– Почему вы оба такие самоуверенные придурки? – рычит Кай, замахиваясь и сбивая Нара с ног.

Девушка падает на пол, сильно ударяясь челюстью, и уже чувствует железно-соленый привкус крови. Она хочет спросить, что имеет в виду парень, но не успевает, так как получает ногой прямо по солнечному сплетению и начинает задыхаться, ртом хватая такой нужный воздух. Следующий удар приходится в подреберье, и Нара уже не может молчать: она завывает от боли. То ли из-за изданного звука, то ли потому, что Кай еще не успокоился, она получает ногой прямо по носу. Кажется, он задевает какие-то артерии, и кровь хлещет теперь еще и оттуда, заляпывая и без того грязный пол. Из горла вырывается хриплый вскрик, когда Кай вдруг останавливается. Бесцельно и безжалостно. Он берет с подоконника веревку, которую Нара до этого не замечала, и связывает ей руки, сажая у стены. Кай ничего не говорит, лишь долго всматривается в ее глаза, как будто выискивая там ответ на заданный ранее вопрос. А потом встает и снова уходит, громко вздыхая и яростно ероша взлохмаченные волосы.

На этот раз он не закрывает дверь и минут через десять возвращается. Нара сидит неподвижно и боится издать хоть звук, доказывающий то, что ей очень больно. Кай появляется с подносом в руках, и девушке кажется, что она бредит. Но он садится на пол рядом с ней. На подносе – рамен и стакан воды. Нара смотрит почти равнодушно. Кай берет палочки, наматывает на них лапшу и подносит к губам своей жертвы. Рамен горячий и очень вкусно пахнет, и, как бы Нара ни хотела не унижаться, она послушно открывает рот. Кай кормит ее осторожно и нахмурившись. Он не удосуживается стереть с ее губ кровь, и Нара чувствует солоноватый привкус этой жидкости вместе с едой. Но не возражает: утолить голод сейчас важнее. А еще очень не хочется получить еще раз и, наверное, больнее.

Когда она уже сыта, а Кай продолжает сидеть рядом и разглядывать ее, Нара не выдерживает и плачет. Она ничего не может поделать с теплыми крупными каплями, что прокладывают мокрые дорожки по щекам. Ее свитер в крови, ее лицо в крови. Кажется, кровью пропитывается все. Нара плачет тихо и едва всхлипывая. Ей нестерпимо хочется спросить: «Это тактика такая – сначала избить, а потом накормить?» Но вместо этого она задает совсем другой вопрос, который волнует ее больше.

– Почему?

Кай смотрит отстраненно и безжалостно одновременно: конечно, Нара считает своего братца ангелом. Бог ты мой, как она заблуждается!

– Это тебе стоит спросить у собственного брата, – отрезает Кай, но в лице не меняется.

Нара все еще плачет, желание умереть усиливается, но в голове моментально вспыхивает образ мамы, а за ней и всех остальных, для кого она имеет хоть какое-то значение. Она затыкается и не задает больше никаких вопросов.

~

♪ моцарт – симфония 11

Отныне Кай почему-то остается в ее комнате. Он постоянно рядом с ней, курит или читает что-то, смотрит в окно. Не имеет значения, что он делает, но он теперь всегда тут. Даже спит здесь.

Оставляя открытой дверь. Искушая Нара. Держа нож в ослабевших руках, когда спит. Или вдруг развязывая ей руки во время сна, потому что она жалуется, что ей больно. Унижается, но не может стерпеть. А еще он прав: у нее есть воля к жизни, зато напрочь отсутствует выдержка. Она не убежит, хотя есть возможность. Она не перережет себе глотку, хотя нож рядом. Она не повесится, хотя тут есть табурет и веревка. Она слишком любит свою жизнь, чтобы поддаться соблазну. А он ее проверяет, хотя и без этого знает ответ: она просидит тут до скончания веков, но убить себя – это выше ее сил. Как и убить его самого – она панически боится ножа.

Дом погружен в тишину, но Нара подпрыгивает на кровати, потому что слышит чей-то стон. Она не шевелится, потому что на сонную голову даже не соображает, что рядом с ней Кай. Осознает это только тогда, когда звук повторяется откуда-то слева. На полу, на матрасе, лежит Кай. Он ворочается во сне и отмахивается от кого-то, хмуря брови. Ночник едва освещает парня, но Нара понимает, что ему снится кошмар.

Когда он вдруг начинает кричать, девушку бросает в дрожь, а все тело уже в холодном поту.

– Нет! – крик будоражит сознание и леденит душу.

Нара не шевелится, прислушиваясь к тому, как рвано и часто дышит ее палач, как хватается руками за одеяло и рычит. Ей становится страшно, и, не отдавая себе отчет в том, что делает, она спускается на пол и подходит ближе, присаживаясь рядом с Каем. Тот плачет и умоляет о чем-то: теперь уже настолько неразборчиво, что Нара не видит смысла пытаться понять, что он говорит. Нара, хоть и боится его (почему-то она не может найти в себе ненависть по отношению к этому человеку), но действует. Она берет в ладони его лицо и начинает трясти, тихо приговаривая и дуя ему на лоб:

– Эй, Кай, эй… Сейчас все закончится.

Кай мечется еще пару минут, а потом резко распахивает глаза, пугая Нара и пугаясь сам. Ее лицо так близко, а едва заметная родинка аккурат под глазом такая красивая, что парень на минуту теряется, прежде чем окончательно прийти в себя. Осознав, что случилось, Кай отбрасывает ее руки в сторону и садится.

Они оба молчат. Нара – потому что напугана, Кай – потому что зол на себя.

– Никогда не делай так больше, – произносит вдруг он.

Нара не задает вопросов, лишь кивает, и это сбивает его с толку. А потом он вздыхает и выдает:

– Твой брат разрушил мою жизнь.

Зачем – и сам не знает, но он пожалеет наутро, потому что хотел, чтобы она сама все поняла. Но, кажется, она его даже не помнит.

– Что? – это настолько неправдоподобно, что Нара давится воздухом.

– Это из-за него ты здесь. Когда-то очень давно, когда все мы были сопляками-подростками, он и его компания избили меня до такой степени, что я получил травму на всю жизнь и теперь больше не могу танцевать. Он разрушил смысл моей жизни. А расплачиваешься ты, потому что ты ему слишком дорога. Теперь ты поняла?

Нара запоздало кивает и попросту не верит в это. Ее брат – человек, который подставляет ей свое крепкое плечо в каждой ситуации, человек, который с детства был рядом, так поступил? В это не то что не верится, в это не хочется верить. Но Нара всем своим существом еще не совсем осознает, что не выберется отсюда. А сейчас не может осознать и это. Зато теперь просыпается понимание: есть причина. Ей не хочется его оправдывать, но она оправдывает, потому что привыкла во всех ситуациях ставить себя на место какого-либо человека. И сейчас понимает, что, возможно, поступила бы так же.

– Теперь он не кажется таким уж хорошим, да? Потому что я не единственная его жертва, – усмехается Кай. – Я вышел с ним на связь в тот день, когда избил тебя. Даже рассказал ему, что это все я сделал. И потребовал с него только одно – чтобы он понес наказание за все судьбы, которые сломал. Этот засранец сказал, что найдет меня и уничтожит. Отказался от того, что я просил сделать взамен на тебя. Как ты думаешь, что для него важнее: собственная репутация или ты? Ответ очевиден.

– Скоро здесь будут копы, – бормочет Нара, едва сдерживая слезы, убежденная, что брат так все не оставит.

– Не будут: сим-карта уничтожена, а этот дом так искусно спрятан, что им придется очень постараться, чтобы меня найти.

Возразить было нечего.

~

♪ sharon van etten – give out

Проходят дни, очень много дней. Кай срывается на ней, когда убеждается в том, что брат Нара не собирается ничего предпринимать. Кай по-прежнему кормит ее с руки, оставляет открытыми двери, ножи без присмотра, снова искушает. Но Нара все еще любит жизнь. Даже несмотря на то, что с каждым разом ей все больнее. Она привыкает, смиряется, даже больше не ищет телефон, когда Кай спит. Она почему-то решается на это, но поиски ни к чему не приводят – нет совершенно ничего, чтобы хотя бы вызвать сюда полицию. Тем не менее, она уверена, что когда-нибудь копы найдут ее. Через два месяца, три или больше. Она даже до сих пор верит в своего брата. Он же так ее любит, неужели не сделает того, что просит Кай? И сказал ли он вообще родителям, кто ее похитил? Нара пытается не думать – ей больно.

Она привыкает к Каю, смиряется, и понимает, что без него скучно, когда он вдруг пропадает. Входная дверь закрыта, нож на столе, но Нара к нему не подходит. Она расхаживает по дому, но не с какой-то определенной целью, а чтобы занять себя. Она осознает, что привязалась. Глупо и необоснованно. И это случается на почве ее понимания и, вероятно, некой депрессии, правда еще не развившейся. Она почти оправдывает Кая и покорно терпит все его издевки, избиения, то, что ест с его руки. Все это не имеет значения, потому что она просто привыкает к нему. Так случается – когда твоей единственной компанией является всего лишь один человек, даже если он твой враг, ты привязываешься и к нему тоже – потому что больше не к кому. И плевать, что он твой киднеппер.

Кай возвращается через довольно долгое время – так кажется Нара, хотя на самом деле проходит всего два дня. Он зол и при виде искорки радости в ее взгляде звереет еще больше. Хватает ее за волосы и впечатывает лицом в стену. Она вскрикивает, но не делает попыток сбежать, ибо знает, что это не имеет совершенно никакого смысла. Он пинает ее по ногам, что-то яростно кричит ей прямо в губы, когда их лица оказываются на одном уровне. Нара ничего не отвечает, продолжает молчать – привычка.

Когда Кай выпускает пар, он останавливается. А потом подхватывает на руки безвольное хрупкое тело Нара и относит ее на кровать. Возвращаясь в комнату с аптечкой, он уже жалеет. Обо всей этой затее.

Нара молчит, постоянно молчит. И всегда его слушается. И даже сейчас – она сидит и принимает все произошедшее как нечто, само собой разумеющееся. Его подкупает ее покорность. А еще воспоминания бьют острым ножом по израненному сердцу: когда-то давно, в классе девятом, он ее любил. Тихо, незаметно, безмолвно. Ему кажется, что это давно закончилось. Ровно до того момента, пока она не видит, как его мучают кошмары, в которых врач снова и снова повторяет свой диагноз: «Вы никогда не сможете танцевать». И оказывается, что эта девочка так глубоко у него под сердцем, что хочется спустить курок пистолета аккурат у виска.

Кай аккуратно стирает кровь с лица, у него теплые руки, и они пахнут улицей. Нара смотрит на него и не понимает. Она никогда не понимает, каковы причины очередного избиения. И даже не задает вопросов: они тонут в ее безмолвии без шанса на спасение.

– Почему ты такая, ma chère? – спрашивает Кай затравленным голосом, словно зверь, загнанный в свою же ловушку.

– Какая? – шепчет Нара.

Кай не отвечает, только вздыхает и дрожащими руками обрабатывает ранки на теле девушки. Он поступает так в первый раз – как будто извиняется.

– Что случилось? – Нара впервые задает вопрос.

А Кай смотрит на ее родинку, в глаза, на губы, на лицо, что в синяках. И вспоминает девочку, которую любил в девятом классе. И чувства к которой заглушил, как только ему поставили диагноз. Ему сносит крышу от осознания того, что ситуация в его руках. От этого страшно и приятно одновременно.

И когда Кай рвется вперед и несмело касается губ Нара, то она его не отталкивает. Лишь теряется от неожиданности, пока теплые губы ее палача прижимаются к ее. Он целует, а она отвечает. Наверное, именно сейчас она понимает, что происходит. Врачи бы сказали, что это Стокгольмский синдром. А подруга – что это любовь. Необоснованная, непонятная и запретная. Потому что это неправильно.

Но она плюет на все и робко дотрагивается своими пальцами до руки Кая. А он кусает ее губы, считая до ста про себя – пытаясь успокоиться. И крышу сносит в очередной раз, когда Нара позволяет его языку касаться ее нёба. С каждым касанием, движением руки или вздохом Кай сходит с ума, как поезд вдруг сходит с рельсов.

Теперь ни один из них не знает, кто жертва.

Когда Нара шепчет Каю прямо в губы ту истину, что скрыта в пустых стенах этой комнаты, он жалеет еще больше.

– Ты мой Стокгольмский синдром, – шепчет она, разрывая этой простой правдой его на части.

– Я твой Стокгольмский синдром, – повторяет Кай, и слезы подступают к глазам.

Все теряет смысл. И он жалеет. Эти два дня он наблюдает за одним человеком – за братом Нара. А тот ничего, совершенно ничего не делает, чтобы спасти девушку, в то время как его сестра влюбляется в преступника. Он чувствует свою вину, он ненавидит себя за эту месть, ему тошно и в какой-то степени даже стыдно. Он разрушает чужую жизнь и, пока не поздно, решает остановиться.

Кай отстраняется от Нара слишком стремительно и резко, она удивленно смотрит на него, когда он выуживает из кармана телефон и кидает ей. А потом вытаскивает пистолет и наставляет на нее.

– Звони.

– Кому? – глаза Нара в ужасе распахнуты. Она не совсем верит в происходящее и не понимает. Вообще ничего больше не понимает.

– Копам!

– Зачем? – едва слышно.

– Потому что я так сказал. Сейчас же звони копам, называй имя и проси о помощи. Немедленно!

Нара не боится пистолета, но набирает полицию и ждет. Когда на том конце провода раздается мужской бас, она произносит:

– Здравствуйте, я Нам Нара, и мне нужна помощь. Срочно.

Мужчина спрашивает, где она, но Нара его больше не слышит. Она отключается. Ведь дело за малым – вычислить по номеру очень просто.

Кай невесомо дрожит, все еще держа пистолет. Нара решается.

– Как тебя зовут?

– Ким Чонин, – выдыхает Кай. – Я Ким Чонин.

А потом слишком быстро, так, что Нара не успевает среагировать, он подносит пистолет к виску и спускает курок. Раздается выстрел, все заляпывается кровью, а сердце Нара ухает куда-то вниз. Кажется, именно сейчас мир действительно разлетается вдребезги.

Три.

Два.

Один.

Пу-у-у-уф!

Нара срывается с места и падает на колени, сильно ударяясь об каменный пол. Она хватает его теплую руку, которой он ее кормил, и неотрывно смотрит. А потом вдруг шепчет:

– Проснись, мой киднеппер, проснись!

Отчаянно и затравленно она смотрит на его тело. Глаза открыты в немом ужасе. Кровь повсюду. Кровь везде. Нара сидит, качается, держа руку Кая, и вспоминает. Это от него были валентинки в День влюбленных в девятом классе, это от него были цветы в День рождения, это от него были все стихи. Осознание хлестко бьет по щекам, по шрамам, которые только разрастаются. Ей страшно и непонятно, почему в груди так больно. Она просто еще не понимает, что происходит: осознание придет потом и ощутимо ударит.

Когда извне слышится звук вертолета, Нара знает, что это за ней. Она встает и, не глядя на Кая, подходит к двери, дергает за ручку, и та поддается. Это был его план?

Ступая по снегу босыми ногами, Нара выходит навстречу копам, оставляя за дверью своего мертвого палача. Из полицейского вертолета выскакивают люди в форме, вслед за ними вся ее семья. Нара останавливается и вдыхает морозный воздух. Мама подбегает самой первой, обгоняя всех полицейских. Она прижимает дочь к себе и что-то кричит, но Нара не отвечает, только пытается отмахнуться, потому что ей отчего-то неприятно.

Полицейские бегут в дом, а к Нара с матерью подходят отец, Чон Хёк и брат. При виде последнего девушка звереет. Кажется, она наконец дает своим эмоциям выход.

– Ублюдок! – кричит она и набрасывается на старшего брата, бьет по всему, до чего только дотягивается. Родители шокированы, они пытаются оттащить ее, а Нара сыплет обвинениями и плачет. Пока не приходит врач и не делает ей укол.

~

Нара просыпается не дома, а в какой-то палате. Рядом сидит мама, доктор перечисляет ей все то, что перенесла ее дочь. Нара молчит и слушает. Половины из всего она даже не знает. И врач ни разу не упоминает про синдром. Заметив, что Нара уже не спит, мать начинает плакать и говорить, как все было плохо.

– Тебя не было целых четыре месяца! И в итоге дело закрыли за неимением подозреваемых. Хотя полицейские проверили все места. Кто ж знал, что этот гад увезет тебя так далеко!

– Заткнись, – внезапно выдает Нара, и мать действительно замолкает, не веря своим ушам.

– Что случилось, Нара?

– Меня не нашли не потому, что не было следов. А потому, что твой сын ни слова вам не сказал.

– Что ты такое говоришь, Нара?! Что за глупости?

– Заткнись и проваливай, не хочу никого видеть.

Мать беспомощно оглядывается на врача, который кивает головой, мол, я предупреждал. Когда они выходят, он говорит женщине, что все наладится.

Но это все – фарс. Ничего не наладится. Потому что все не так и не то – рядом нет Кая. Нара только сейчас осознает, что происходит. Ей не страшно принимать эту истину, ей страшно жить без Кая. Врачи говорят потом, что она вылечится. Никто из них не допускает Стокгольмского синдрома – или попросту не хочет озвучивать эту мысль. А может, они и озвучивают – только не ей. Это явление редкое, но не невозможное. Это не психическое расстройство, это любовь. Нара в этом убеждена.

И ночами, лежа в психологическом отделении больницы, Нара зашторивает окно и царапает ногтями по стене, произнося, как мантру:

– Ты мой Стокгольмский синдром, mon cher**.

Но что-то неладно, не так, не то,
и рушится что-то в груди.
Мне хочется в клетку,
зашторить окно
и есть с самой теплой руки.
Попытка провальна. С другого листа.
Есть жертва, преступник, дом.
Кусай мои губы, считая до ста.
Я твой Стокгольмский синдром.

Комментарии